Назан Устундаг – социолог в изгнании, которая занимается исследованиями таких тем как война, насилие, феминизм и постколониальная теория, она участник движений Женщины за мир и Ученые за мир. Прежде чем покинуть страну, она работала в Босфорском университете Стамбула.

Каждый в эти дни может говорить о Путине, Эрдогане и Трампе, «русских», «турках» и «американцах». Куда меньше людей могут говорить об обществах и реальной жизни людей. Вы одна из таких людей. Вы посетили Рожаву и написали об этом. Могли бы вы рассказать о том, как это произошло? В чем суть природы управления в Рожаве? Разброс мнений от однопартийного правления до анархистской утопии. Что происходит, когда теории и практики эмансипации сталкиваются с традиционными (часто племенными) обществами?

В прошлом году, когда Отряды народной и женской самообороны освободили больше городов и сел от ИГИЛ, были созданы новые округа с преимущественно арабским населением. В результате этого и из-за миграции в Рожаву людей, которые избежали войны, была введена в действие сложная система выборов, чтобы разные сообщества, национальности, религии и идеологии могли быть представлены на уровне руководства кантонов. Но, конечно, радикальная демократия – это не только выборы, но также и институты, предотвращающие стандартные модели неолиберального развития, национальной исключительности, патриотической ярости и централизованных решений. Я дам пример того, как организованы институты обороны, образования и закона.

DecisionMaking

В Рожаве, в то время как молодежь отправляется воевать с Исламским государством и присоединяется к Отрядам народной и женской самообороны, их отцы, матери, братья и сестры становятся ответственными за общественный покой и безопасность. Как и всё остальное, подразделения общественной обороны в Рожаве были сформированы, только когда в них возникла потребность, и это произошло, когда ИГИЛ начало кампанию с террористами-смертниками против курдов. Однако сегодня подразделения обороны имеют несколько задач, к примеру, — борьбу с организованной преступностью.

Как и коммуны, каждый регион имеет по два подразделения самозащиты. Один смешанный и один женский. Женские подразделения борются исключительно с преступлениями против женщин. Все подразделения обладают правилами, инструкциями и уставами, которые могут впечатлить большинство НКО, работающих в области защиты прав человека, поскольку были разработаны людьми, страдавшими от нарушения этих прав, и поскольку эти подразделениях защиты сами подписали несколько гуманитарных конвенций. Когда я была в Рожаве, подразделения самозащиты работали над инновационными новыми “методами реабилитации”, такими как сокращение заключения, если человек изучает новый язык, читает или пишет книгу.

Должностные лица, которые будут работать в подразделениях самозащиты, должны пройти короткий период подготовки, прежде чем займут свои посты. Это обучение в академиях безопасности проводится ранеными бойцами, некоторые из которых не только были свидетелями войны в Сирии, но также участвовали в партизанских боях против Турции.

Треть стажеров представлена женщинами, которые займут посты в женских подразделениях безопасности. В академии только половина уроков посвящена «реальному» полицейскому или военному делу. Остальные о том «как не принести в жертву революцию твоим чувствам злости, возмездия и отчаяния», как сказал мне один из учителей. Есть поэтические сессии и обсуждения преступлений, совершенных Рабочей партией Курдистана в ранние годы, цель которых в развитии сознания гуманности и терпимости и в противовес милитаризму и культу безопасности.

Однако напряжение усиливается. Хотя идеологическая цель подразделений самозащиты в том, чтобы избавиться от любого централизованного понимания обороны и вернуть людям их собственные средства защиты, однако замысловатая и управляемая система создается как результат непрекращающейся войны. Порой достаточно сравнить эту систему с менее демократичной и более деспотичной, чтобы порадоваться созданным новым институтам. В другое время, утопия отдаляется, когда слишком много погибших остается лежать на пораженных войной полях Рожавы.

Позвольте мне также немного сказать и об образовании. Когда я была в кантоне Джазира, система образования оставалась нетронутой. В школах продолжались занятия, и учителям, преподававшим ещё при режиме Асада, также выплачивались зарплаты. Таким образом, в системе образования идут процессы создания и обсуждения [новой системы]. Есть новое: к примеру, курдский, ассирийский и арабский признаются языками образования. Но учебный план пока не подвергался радикальным изменениям.

Помимо формальной школьной системы, руководство кантона открыло академии для взрослых и отдельные — для женщин, где они обсуждают идеи своей новой парадигмы, такие как власть, государство, демократия, свобода женщин, экология, этика и эстетика, основанные на идеях Оджалана. Теория познания Оджалана предполагает, что знание уже включено в практики общества, и оно сохраняется, несмотря на узурпацию общества капитализмом, государством и патриархатом. Поэтому цель академий “помнить” столько же, сколько и учить.

Учителя, у которых я брала интервью, рассказывали мне историю, как одна из женщин, посещающих эти академии, ответила на вопрос “что такое государство?”  как “тот, рядом с кем я ложусь каждую ночь”, подтверждая присущие отношения между патриархатом и государственностью. Такие примеры широко распространяются устно, становясь неотъемлемой частью народной теологии, возникающей прямо сейчас.

Существует также Университет Джазиры, названный Месопотамия. Думаю, что сейчас есть региональные университеты и в других кантонах. Этот университет включает в себя 3 факультета: юриспруденции, истории и социологии и курдского языка. Обучение (подготовка) на каждом из этих факультетов длится меньше года. Каждый факультет университета создан, чтобы противостоять профессионализации и специализации знания, и нацелен на то, что выпускники будут ориентировать коммуны, кооперативы и академии на разных региональных уровнях.

Дело в том, что многие учителя в университетах сами не являются профессионалами (многие профессора покинули Сирию). Они превращают университетские лекции в места, где люди могут обновить свои знания и наполнить свою жизнь смыслом, который ей необходим. К примеру, 80-летняя курдская женщина преподаёт на факультете истории и социологии, рассказывая традиционные курдские сказки, а также истории и сюжеты из её собственной жизни. Книги редки. Вопрос об оценке студентов, о том, на какие позиции их поставить, как проводить исследования и как набирать новых учителей временами вынуждает университеты подражать государственным институтам высшего образования, и это одна из проблем, которую революционеры критикуют, и с которой продолжают бороться.

rojava12

Другая область, где идёт «процесс создания» – это закон и система правосудия. В таких органах самоуправления, как народные дома (mala gel) и женские дома Рожавы, пытаются добиться демократизации правосудия через диалоги и дебаты. Ситуации, которые не разрешаются в общественных комитетах мира и справедливости, выносятся в эти дома, существующие в каждом городе.  Некоторые участники этих домов выбраны из коммун, другие прежде были профессионалами из правовой области, есть выпускники юридической школы Месопотамии и другие уважаемые и старшие члены общества. Я видела не только курдов, но и арабов и ассирийских женщин, которые обсуждали свои ситуации в женских домах. Что на первый взгляд может показаться простой проблемой, может вызвать большое количество дебатов и обсуждений в этих органах самоуправления.

К примеру, одна женщина пришла с жалобой на мужа, желающего взять вторую жену. Полигамия запрещена в соответствии с конституцией кантона. Как следствие, участницы женского дома посетили женщину, желавшую стать второй женой, и обнаружили, что она не собиралась отказываться от этого желания, поскольку считала, что из-за ее возраста она не сможет найти подходящего мужа при нормальных обстоятельствах. Хотя она решила не отменять заключения брака, участники палаты женщин вмешались во время свадьбы и отменили ее. Они все еще обсуждают, было ли их решение насилием против интересов женщины, желавшей выйти замуж и нашедшей возможность для будущего, которое она сочла достойным.

Решения, которые принимает народный дом и женский дом, не проходят без сопротивления, потому что они часто нестандартны. Временами они оспариваются. Иногда участники конфликтов апеллируют в юридические институты кантона. Случаи жестоких преступлений отправляются прямиком в официальный суд. С другой стороны, те, кто сохранил лояльность режиму Асада, предпочитают использовать государственную юридическую систему. В целом, статистика юридической школы Месопотамии демонстрирует что 90% случаев разрешаются в местных советах и народных домах.

Я ответила на ваши вопросы не обобщениями, а поделившись моими наблюдениями разных институтов, т.к. я думаю, что каждый должен понимать, что процессы, происходящие в северной Сирии, еще не завершенные, неровные, фрагментарные, но они проводятся с энтузиазмом. Люди экспериментируют с разными возможностями, пытаясь применить теорию к действительности, сталкиваясь с препятствиями или чувствуя, что они в действительности не создают нового, а пытаются сымитировать государство, его систему и верховную власть.

Это не анархическая утопия и не однопартийное правление. Но многое от утопии здесь присутствует. Однако война, нападения, потребность в представительстве и представительности, потребность в признании Северной Сирии как политического субъекта, вопросы безопасности, необходимость быстрого реагировании, отсутствие информационной поддержки, проблема людских резервов и связей, все это также толкает происходящее в другом направлении, и эти тенденции обсуждаются на локальном уровне в каждом месте и каждым институтом.

Возможно ли построить демократическое общество во время войны, когда как внешний, так и внутренний фронт требуют максимальной мобилизации, централизации и дисциплины? Опыт гражданской войны в России – простите мне столь отдаленный пример, но я изучаю русскую культуру, — кажется, предполагает отрицательный ответ. Есть ли разница в опыте курдов?

Вы во многом правы.  Это очень важный вопрос. Думаю, есть одна очень особенная черта, свойственная Рожаве – то, что она разделена на кантоны. С одной стороны, существует стремление к централизации во время войны, с точки зрения распределения ресурсов, принятия решений, рекрутирования и безопасности. С другой стороны, из-за того, что каждый кантон сильно отличается по составу населения, географии, ресурсам, доступности, общности и пр., есть место для автономии и разнообразия. Также, из-за войны и потому что кантоны развивают демократию и самоуправление внутри существующего государства, все в очень хрупком состоянии и это вынуждает администрацию и революционеров быть чрезвычайно осторожными, адаптируясь к желаниям и тех, кто настроен против Партии демократического единства (PYD), а также к потребностям некурдских национальных групп.

Благодаря своему опыту в Турции, революционеры хорошо понимают, что смогут выжить только обращаясь к людям, стоящим на иных позициях, и это подталкивает их к тому, чтобы также быть демократичными, помимо того, что их идеология призывает к этому. Но, конечно, есть вопросы, которые необходимо задать, и беспокоящие нас также, как и их. К примеру, что они/мы будем делать с бойцами ИГИЛ, с симпатизирующими ИГИЛ? Что значит справедливость в данных обстоятельствах? Как они собираются де-демонизировать ИГИЛ? После всего произошедшего, множество жителей Ракки стали союзниками ИГИЛ. У меня не было возможностей задать эти вопросы в Рожаве, т.к. война была болезненной.

rojava11-768x512

Вот еще два примера: когда я была в Рожаве, здесь проходили два важных обсуждения. Одно было посвящено тому, что делать с опустошенной территорией Кобани. Многие бойцы хотели оставить руины нетронутыми, потому что потеряли там много людей. Они хотели сохранить их как мемориал, и для них было болезненным видеть, как люди возобновили бы там жизнь, продали вещи, смеялись и не знаю что еще…, на том самом месте, где их соратники были убиты. Жители, с другой стороны, многие из которых бежали из Кобани во время осады, хотели восстановить город немедленно, чтобы не осталось и следа от оккупации, и продолжить жизнь. В конце, после многочисленных обсуждений, маленькое место было оставлено для мемориала.

Другой пример – это обязательная воинская повинность. Конечно, многие этого не хотят. Однако, не только Отряды народной самообороны нуждаются в солдатах, но также и администрация понимает, что добровольная воинская служба создает неравенство. Те, чьи сыны и дочери были убиты во время войны, считают, что заплатили свою цену за Рожаву и поэтому заслужили большего. Как это может быть решено? Я думаю, на данный момент, только в некоторых регионах есть обязательная воинская повинность. Таких примеров можно привести множество. Опять же, моя позиция в том, как вы абсолютно правильно заметили: война подталкивает к контролю, безопасности, единообразию и централизации. Однако, созданные элементы структуры демократической автономии контролируют и балансируют эти запросы, хотя и не обязательно с результатами, которые сделают счастливыми всех и каждого.

Ко всему прочему, в этом невероятном квесте по выживанию, окруженные жаждущими их уничтожить – от Турции и Сирии до значительной части сирийской оппозиции, которая обеспечила большую часть живой силы для турецкого наступления на Африн (и давайте назовем вещи своими именами — эта часть оппозиции, к сожалению, превратилась в турецких наёмников) — Партия демократического единства/ Отряды народной самообороны вступили в союз не с одним, а сразу двумя империалистическими державами: Россией и США. Ведут ли эти альянсы к идеологическим компромиссам в их подходе к самоуправлению?

Насколько мне известно, нет. Но я должна быть на месте, чтобы ответить на этот вопрос. Я знаю только две вещи. Первая, курдское освободительное движение осуждает использование выражений вроде «мы, курды, не имеем друзей» или «Америка о нас забыла», «Россия нас предала», и пр., т.к. они видят свой союз с государствами только на тактическом уровне и стремятся развенчать иллюзорные надежды народа на них.

Стратегические альянсы могут быть только с людьми, потому что идеология курдских революционеров глубоко критична по отношению к государству и, особенно, к империализму. Во-вторых, они думают, что в конечном итоге это их связи с народами, и в особенности с женщинами, Сирии, Ближнего Востока и мира, а также создаваемые ими институты смогут защитить их от нападений. Они глубоко уверены, что их утопия всегда будет вызывать ярость государств, капитала, мужчин, и потому они могут защитить себя только той силой, что создается коллективными действиями народа.

rojava5-768x683

Партия демократического единства начала свою деятельность как (нелегальная) политическая партия курдского меньшинства, боровшегося за основные права. За время войны её деятельность вышла далеко за пределы традиционно курдских территорий, и партия попыталась представлять арабских, сирийских, туркменских и многих других жителей, что нашло отражение в смене названия политического объединения с Рожава (курдское название, обозначающее запад) на «Демократическую Федерацию Северной Сирии». Было ли это преобразование Партии демократического единства/Рожавы из курдского националистического проекта в мультикультурный пансирийский только мерой вынужденной военной необходимости? Есть ли у вас ощущение того, как эта экспансия сработала за пределами традиционно курдского ядра [социальной базы партии]?

Это точно не вынужденная военная мера. Я не говорю, что курды не патриотичны или не имеют предубеждений по отношению к другим людям. Конечно, имеют. Но идеология курдского освободительного движения старается выступать против таких приоритетов и идентичности, и в Турции и Сирии она предлагала проекты демократической автономии всегда и для всех в национальном государстве. Альянс с другими меньшинствами случился не только в Рожаве, но также и в Турции, где Народная демократическая партия (HDP) включила в свой состав армян, алевитов, ЛГБТК и других притесняемых представителей меньшинств. В ответ на ваш первый вопрос, я также упоминала, что новая электоральная система разработана, чтобы увеличить представительство арабов, ассирийцев и остальных.

Также конституция Рожавы призывает не к единой национальной идентичности и связывает всех людей, которые добровольно согласились жить в не ориентированном на этничность, автономном и демократическом обществе. Мы должны помнить, что в северной Сирии представлено все разнообразие Ближнего Востока: черкесы, чеченцы, туркмены, ассирийцы, арабы, курды и армяне. Конечно, некоторые из них больше готовы участвовать в новых институтах, нежели другие, и в разных качествах.

Ассирийские женщины более активны, к примеру. У ассирийцев, арабов, езидов и алевитов собственные отряды обороны, подчиняющиеся общим Отрядам народной самообороны. Со-президент кантона Джазира, арабский шейх, который контролирует 30% аширета, или племени простирающегося от Йемена до Ирака. Но когда мы говорили, он был полон энтузиазма относительно этнического разнообразия, хотя и не гендерного равенства. Слышала, что теперь он думает иначе.

За исключением чисто геополитических соображений (отсутствие американцев, присутствие русских), что особенного в обществе Африна по сравнению с остальной Рожавой?

Наиболее важно, что в Африне не было войны до недавнего нападения со стороны Турции. Для тех, кто бежал от войны, Африн был безопасным убежищем благодаря его экономической и географической удаленности. Это очень гористая территория, где растёт множество оливковых деревьев. Многие группы и семьи мигрировали сюда, арабы, ассирийцы, армяне, алевиты и пр. Первая семья, которая была жестоко убита турецкой бомбежкой, к примеру, была арабской семьей, пришедшей в Африн в поисках безопасности. Экономика Африна неравномерно участвует в экономике кантонов Рожавы, поскольку очень продуктивна с точки зрения сельского хозяйства. Я нахожу чудовищно ироничным, что Турция назвала свою агрессию против Африна операцией “Оливковая ветвь”.

Рожава существовала в условиях гражданской войны, государственного коллапса и экономической блокады. Могли бы вы рассказать нам немного о жизни в тех местах, где побывали — что там за экономика? Есть ли обеспечение электричеством, водой, телефонной связью и интернетом, работают ли базовые государственные службы как сбор мусора и т.п.

Когда я была там, консультанты из руководства кантона Джазира объяснили мне, что сейчас в Рожаве существуют три разных экономики: «экономика войны», «открытая экономика» и «экономика коммун». Военная экономика финансирует войну. Я предполагаю, что это главным образом неформальная экономика, с учетом того, что кантоны не признаются на международном уровне и не имеют юридической силы. Также то, что руководство кантонов производит (к примеру, у них есть мастерские по пошиву униформы для бойцов), ориентировано на войну.

Открытая экономика регулируется министерством экономики, устанавливающим цены и налоги на потребление. Экономика коммун с одной стороны, только создается — постепенно — и держится на  кооперативах. Большинство из них сельскохозяйственные и формируются на землях, прежде принадлежавших государству, а сейчас переданных коммунам правлениями кантонов. Правление кантонов играет важную роль в экономике, так как они выступают как покупатель товаров, производимых кооперативами и частными лицами, выращивающими пшеницу, а также как производитель, в частности, масла.

Должна сказать, что открытая экономика — это очень сложная сфера для вмешательства Партии демократического единства. Люди быстро становятся отчужденными из-за радикальных трансформаций, поскольку их привычки были сформированы в национальной, капиталистической и патриархатной экономике. Однако руководство кантонов добивается доверия людей, обеспечивая их бесплатными электричеством и водой. Интернет зависит от турецких и сирийских провайдеров.

Невозможный и безнадежный вопрос, однако мы должны его задать: какие осмысленные формы солидарности с Рожавой существуют для нас, тех, кто находится за ее пределами?

Когда происходила борьба с ИГИЛ за Кобани, отряды народной и женской самообороны были в очень, очень плохом состоянии, пока люди всего мира не объединились для их поддержки. Это убедило коалицию вмешаться и поддержать бойцов на земле при помощи бомбардировок. Тогда журналы показывали участниц отрядов женской самообороны ежедневно, словно они были эльфами.

Я думаю, что помощь должна продолжаться, не потому что Турция — это зло, это так, но я полагаю что государство как зло стало чем-то привычным, что не вызывает отклика, – но потому что курды в северной Сирии вместе с другим населением пытаются создать что-то новое и прекрасное, что может и должно вдохновить нас всех. Я не могу забыть образ курдского женского командира с ее полностью женским подразделением, обращающимся к миру, когда ИГИЛ было побеждено в Ракке. Она говорила по-арабски и сказала, что делала это из уважения к героическим арабским женщинам, которые пережили оккупацию ИГИЛ, и посвятила свою победу над ИГИЛ женщинам мира.

Как теперь женщины могут молчать, когда другие были убиты турецкой армией, именно те, кто сражался против оккупации и чьи тела были обезображены, засняты и выставлены в твиттере турецкими наемниками? Существует многое, что люди за пределами Африна могут сделать. Это именно народные объединения, митинги, лозунги, тексты, петиции, которые могут мобилизовать их государства, чтобы сделать что-то с этими зверствами. Более того, это было бы не только победой Африна, но и победой тех, кто смог собраться и создать гражданскую силу, влияющую на мир политики.

И, в завершение, каково это, быть исследователем этой темы в Турции?

Что ж, мне пришлось покинуть Турцию. Но я считаю, что удача на моей стороне, т.к. я была свидетелем упорства и борьбы Курдского освободительного движения, курдов и их сторонников. Их стойкость и изобретательность привносят волшебство в мир, как говорил мой очень хороший друг, погибший в Кобани во время сражения с ИГИЛ. Они заставляют нас думать в новом направлении, чтобы создавать новые идеи и теории. Они требуют, чтобы мы больше слышали то, что происходит вокруг. Чего же еще может феминистка, социолог и коммунист желать?

Перевела Олеся Покровская (September)

Источник: Left East